Отказалась от ребенка в роддоме

Координатор проекта «Профилактика отказов от новорожденных», психолог фонда Ольга Шихова рассказала, почему женщины отказываются от своих детей и можно ли им помочь.

«Я всегда осуждала женщин, которые отказываются от своего ребенка, пока это не произошло со мной”, — я не раз и не два слышала эту фразу от матерей, с которыми я разговаривала в роддоме.

Женщины, отказывающиеся от новорожденных. Их называют кукушками, стервами и даже еще хуже. Их осуждает общественное мнение. Им отказывают в материнских чувствах, в праве на горе от потери ребенка. Их считают бессердечными и равнодушными. Почему же они так поступают?

…Первое, что я спрашиваю у женщины, которая заявляет об отказе от ребенка, когда прихожу в роддом, — как вы себя чувствуете? Обычно они говорят, что хорошо, даже если очевидно, что это неправда. Потом мы говорим о том, как так вышло, что она хочет написать согласие на усыновление и уйти из роддома без ребенка, которого она выносила и родила. Как правило, в случае отказа от ребенка женщина объективно находится в очень сложной материальной ситуации.
Очень сложной — это не когда не хватит на кружки и отпуск на море. Это когда будет негде жить, нечего есть в буквальном смысле, когда ей и ребенку грозит насилие.
Исключения бывают, но их мало. Самый частый случай отказа от ребенка в Москве — это одинокая женщина, трудовая мигрантка, которая приехала из другой страны или из другого региона. Ее, скорее всего, не примут с ребенком дома — если хоть какой-то дом вообще есть, а его может и не быть — ни плохого, ни хорошего, ни далеко, ни близко.

Если она российская гражданка, то она имеет право на пособия — но для их оформления надо ехать по месту прописки, и стоимость билетов оказывается больше, чем все деньги, которые она сможет получить. Отец ребенка обычно исчезает во время беременности или опасен для женщины и младенца. Иногда ей еще надо продолжать содержать семью на родине — пожилых родителей, старших детей. Если она просто заберет ребенка и выйдет с ним из роддома, ей будет некуда пойти: нет работы — нет съемного жилья (в лучшем случае — комнаты, в худшем — койко-места), нечего послать семье, нечего есть.

Немало женщин отказываются от ребенка, предполагая, что в таком случае его усыновят и он не будет голодать и бедствовать, он будет в безопасности. Они отказываются, чтобы обеспечить ребенку, как им кажется, лучшую жизнь.

Кроме материальных причин, есть и психологические. Среди женщин, отказывающихся от ребенка, почти все имеют очень сложные и тяжелые отношения с собственными родителями. Немало отказниц — выпускницы детского дома. Их самих когда-то поместили в учреждение, они в нем выросли — чего же необычного в том, что они считают нормальным? У многих родители пили или были опасны для детей. Многие пострадали от партнеров. Им не к кому обратиться за поддержкой, они не доверяют людям, не чувствуют в себе силы быть мамой своему ребенку, заботиться о нем и защищать его.

Почему же они попадают в эту ситуацию — рождения нежеланного ребенка? Потому, что не умеют предохраняться (никто их не учил, а сексуального воспитания у нас нет; иногда их специально держали в неведении, чтобы «не развращать”), потому что на сексе без предохранения настаивает партнер, потому что ребенок появился в результате изнасилования, потому что на аборт не было денег. Иногда бывает, что ребенок желанный, но за время беременности партнер успевает передумать или просто исчезает, и женщина остается одна без поддержки в кризисном состоянии.

И даже в такой сложной ситуации, с неопределенной перспективой и множеством проблем примерно каждая вторая женщина передумает, если предложить ей помощь. Иногда достаточно вовремя поговорить, провести «инвентаризацию ресурсов”, чтобы женщина передумала. Иногда достаточно комплекта вещей на выписку и нескольких пачек памперсов. Иногда нужна более длительная и сложная помощь — продуктами, вещами, услугами юриста и психолога, поддержкой волонтеров-кураторов. Иногда необходим приют для мам с детьми, где молодая мама сможет прийти в себя и простроить план дальнейшей самостоятельной жизни с помощью психолога. Мамы, с которыми мы работаем, нередко проявляют большую энергию, смелость и изобретательность, чтобы остаться со своим ребенком, прокормить и воспитать его.

…Последняя женщина, которая сказала мне, что осуждала «таких матерей”, но написала согласие на усыновление, вернулась через месяц и забрала ребенка домой. Я до сих пор храню ее карточку с надписью «N.N., мальчик, 3300 г”, которую мне дали в регистратуре и которую я случайно забыла ей отдать. Надеюсь, у них все хорошо.

Проект «Профилактика отказов от новорожденных» сотрудничает с 6 родильными домами г. Москвы и Московской области. После получения сигнала о потенциальном отказе в течение нескольких часов в роддом выезжает психолог. Он беседует с женщиной, выясняет причины отказа, предлагает вместе рассмотреть разные варианты решения проблемы и принять взвешенное решение, рассказывает о возможной помощи от фонда и других профильных организаций. Примерно в 50–60% случаев оказывается, что женщина на самом деле хочет оставить ребенка. Вы можете помочь мамам сохранить своих детей, сделав пожертвование на сайте фонда, в назначении платежа указав «Профилактика социального сиротства».
Проект реализуется при содействии благотворительного фонда «Абсолют-помощь»

Отказ от ребенка в роддоме имеет определенные тонкости, которые следует обязательно знать. Подобная процедура имеет морально-этическую сторону и каждый человек относится к ней по-разному. Важно понимать, что вообще российское законодательство не предполагает отказа родителей от детей ни при каких обстоятельствах. Исключение составляют только те случаи, когда суд принимает решение об ограничении или же полном лишении родительских прав в интересах малыша. Но даже такие ситуации не влекут полное прекращение связи правового типа между детьми и родителями.

Стоит знать, что в целях обеспечения безопасности и нормального развития ребенка суд может предусмотреть для детей передачу малыша на воспитание усыновителю или государству. В этом случае процедура предполагает отказ в роддоме или же лишение прав на воспитание по конкретной причине, оба варианта предполагают судебную процедуру.

Мы же поговорим исключительно о юридической стороне вопроса, объясним алгоритм действий и тонкости проблемы.

Можно ли оставить ребенка в роддоме?

Консультация юриста бесплатно
Можно ли оставить ребенка в роддоме? В соответствии с законом такое право не предоставляется. Считается, что права родителей неотчуждаемы, даже при лишении. Но при любых обстоятельствах, а к этому относится и отказ от детей в роддоме, за родителями все равно сохраняется обязанность содержать несовершеннолетнего или же ребенка до другого возраста в зависимости от конкретных обстоятельств.

Помимо этого, то, что мать оставила малыша в роддоме, не будет отображаться на его личных правах. Сюда же относятся и наследственные. Другими словами, после смерти родителя, который был лишен родительских прав, за ребенком сохраняется право наследовать. Это не распространятся на тех детей, которые были усыновлены. В этом случае право наследования будет распространяться исключительно на имущество усыновителей.

К личным правам ребенка также относят и возможность получения пенсии при потери кормильца. В частности, если родитель, выплачивающий алименты своему (не усыновленному) малышу умер в это время, то несовершеннолетнему государство будет выплачивать пенсию.

Можно сделать вывод, что фактически отказаться от ребенка (как первого, так и второго или третьего) после его появления на свет в роддоме невозможно. Но государством разработан специальный алгоритм, в соответствии с которым есть возможность передать права на воспитание или другим лицам (разрешить усыновление), или государству. Но плата алиментов для обеспечения все равно закрепляется за родителем по крови.

Причины отказа от малыша

Причины отказа от малыша обычно следующие:

  1. Ребенок родился больным, инвалидом или с увечьями.
  2. Недостаточно средств для воспитания ребенка.
  3. Эмоциональная незрелость, страх неправильно воспитать.
  4. Предрассудки. В эту категорию попадает и ситуация, когда родители матери настаивали на аборте.

Теперь нужно разобрать с тем, как происходит отказать от малыша в роддоме. Алгоритм, подсказывающий как написать заявление, вы найдете ниже.

Стоит знать! В роддомах допускается оставить ребенка с синдромом Дауна, инвалида или другими заболеваниями. Процедура аналогична, а статистика гласит, что многие люди не хотят забирать домой больных детей, пугаясь последствий диагноза.

Процедура оформления отказа

Процедура оформления отказа предполагает заполнение заявления женщиной, родившей малыша, по специальной форме. Документ составляется на имя главврача учреждения, где проходили роды. В этом заявлении указывается, что ребенок останется в роддоме, а мать не против того, чтобы кроха была усыновлена третьими лицами.

Допускается составление документа в письменной форме без строгих норм. Образца как такового нет. В правом верхнем углу следует указать имя адресата, Ф. И. О. Матери и фактически адрес ее проживания. Также указываются данные младенца. Необходимым выступает заверение документа личной подписью женщины. Можно ориентироваться на предложенный нами образец, как один из вариантов составления заявки.

Как только главврач заведения получает такой документ, он сообщает о ситуации в органы попечительства и опеки. Они подготавливают требуемую документацию для суда, где произойдет лишение женщины родительских. Обычно срок такой процедура достигает полугода. По сути, это то время, которое дается матери, чтобы еще раз обдумать решение, которое она приняла, возможно, справиться с жизненными проблемами, подтолкнувшие ее к отказу от ребенка. В некоторых случаях этого достаточно для того, чтобы мать передумала и все-таки забрала ребенка домой. Это возможно в течение шести месяцев с момента подачи заявления.

Нужно понимать, что родительские права принадлежат, как матери, так и отцу. Соответственно, чтобы отказаться от новорожденного нужно заявление и мужчины. Если же такого заявления не поступает, то воспитание перекладывается на мужские плечи.

Стоит знать! Отцом ребенка считается и тот мужчина, который на момент родов развелся с женщиной, но при условии, что с момента развода прошло менее 300 дней. В такой ситуации требуются заявления (образец не нужен, оно оформляется в свободной форме) и от женщины, и от бывшего супруга. Аналогично, если заявление не поступает, то воспитание ребенка перекладывается на мужские плечи. Но статистика неутешительна. История отказов больных и даже здоровых детей гласит, что в редких случаях мужчина соглашается на самостоятельное воспитание.

Во всех остальных случаях, например, если женщина не состояла в браке или же с момента развода прошло свыше 300 дней, то достаточно заявления только от матери. Если мужчина осведомлен о том, что он отец, он может взять на себя воспитание ребенка, став его законным представителем, опекуном или усыновителем. Аналогично обстоят дела со всеми другими родственниками грудного малыша. Они также имеют права стать законными представителями крохи, если мать отказалась от него и была лишена родительских прав по любым причинам. И помните, что всегда есть шесть месяцев, чтобы передумать и все-таки забрать малыша домой.

Последствия процедуры

Последствия процедуры следующие:

  1. Родители лишаются права воспитывать и принимать участие в судьбе ребенка.
  2. Нет возможности представлять детские права в инстанции.
  3. Претендовать на часть имущества ребенка, если он умер, нет возможности.
  4. Льготы не будут предоставлены государством.
  5. Претендовать на алименты от ребенка в старости нет возможности.

Помните, что отец, мать или их прямые родственники могут вернуть ребенка в семью. Это возможно исключительно на протяжении полугода после подачи заявления о добровольном отказе от отцовства и оставлении малыша в роддоме.

Иллюстрация: Рита Морозова

— Вы, безусловно, сейчас меня осудите!

— Если вы пришли за осуждением или, допустим, оправданием, то явно ошиблись адресом. Ближайший отсюда православный храм — Чесменская церковь. Если вы принадлежите к другой конфессии, то погуглите сами.

На какое-то мгновение мне показалось, что женщина встанет и уйдет (в Чесменскую церковь?). Но нет, она еще глубже вдвинулась в кресло и отвратительно хрустнула длинными пальцами. На вид с ней было все в порядке — моложавая, волевая, ухоженная, с резковатыми, но правильными чертами лица.

— Если тему оправдания-осуждения мы закрыли, рассказывайте, — предложила я.

— Я сдала своего собственного ребенка, сына, в интернат, — она с болезненной внимательностью изучала мое лицо, видимо, искала признаки того самого осуждения. Интересно, зачем оно ей? Чтобы забрать сына обратно?

— Поняла. Вы сдали. Но, вероятно, мне следует узнать обстоятельства столь неординарного на сегодняшний день решения? Сколько ему лет?

— Десять… То есть сейчас уже одиннадцать.

Сдала в десять. Для подросткового кризиса еще однозначно рано, подумала я. Женщина выглядит совершенно социально адаптированной, а значит, способной к выращиванию ребенка. Слова «свой собственный» она подчеркнула в предыдущей реплике, стало быть, мы не имеем дело со случаем «взяла из детдома — не справилась — сдала обратно». Тогда что у нас остается? У нас остается хроническое заболевание.

— Чем болен ваш сын?

— Специалисты так и не сошлись во мнениях. Какое-то сложное внутриутробное нарушение развития. У меня с детства больные почки, во время беременности было обострение. Может быть, поэтому.

— У вас есть еще дети?

— Да, конечно. Две дочки. Старшей 24 года. Младшей — семь.

— С девочками все в порядке? В смысле со здоровьем?

— Абсолютно. Старшая уже замужем, живет отдельно, у нее дочке скоро будет полтора годика. Младшая учится в первом классе.

— Состояние сына?

— Практически «овощ», с небольшими поправками.

— Давайте конкретнее.

— Обслуживать себя не может совершенно. Никого не узнает. Не ходит, но в общем-то может ползать. Правда, направленно делает это не часто, так как трудности с целеполаганием. Зато, если не привязывать, часто падает с кровати. Любит стучать предметами. Любит кричать. Может смотреть телевизор, если там мелькают картинки, особенно если новости или фильм про войну и там взрывы. Может смеяться — о, если бы вы видели и слышали, какой страшный этот смех! Прямо до мурашек по коже…

— Ваши дети все от одного брака?

— Нет. Старшая дочь от первого брака, а двое младших — от второго.

— Ваш сын уже родился со множественными нарушениями развития? Я правильно поняла? Позиция мужа и отца? Тогда и сейчас?

— Да, он таким родился. Но сначала, первый год, да даже два — было непонятно, насколько это глубоко. Все специалисты говорили и советовали разное. Мы пытались что-то делать, все время как-то его лечили и реабилитировали. Даже собрались в Германию ехать, но нас тогда один профессор отговорил: «Жаль вас огорчать, милочка, но даже в Германии такое не лечится». Муж был рядом, для него это первый ребенок, сын, и дочка мне во всем помогала, поддерживала, читала что-то даже и пыталась как-то с братом заниматься — тогда мы были все вместе.

— А потом?

— Потом стало ясно, что это вот такое состояние и это навсегда. Помню, что я поняла это как-то рывком — вот просто однажды утром проснулась и поняла: вот так! Пошла тихо в ванну и там, наверное, час просто грызла себе руку, чтобы не выть. Дальше он проснулся, заорал, ну и стало уже некогда. Мы как-то приспособились. Я оставила любимую работу, с головой погрузилась вот во все это, муж работал за четверых. Это очень дорого стоило — мы же все равно еще что-то с сыном пытались. Потом я стала тусоваться во всем этом, — надо же что-то делать! — познакомилась с другими родителями с таким же несчастьем, они мне объяснили, что нам что-то от государства положено, я же вообще-то активная, и я, помню, тогда сразу включилась, у меня даже азарт какой-то идиотский появился: вот, еще это получить, вот туда съездить, вот это нам раз в год положено… Сыну-то все это было, разумеется, не нужно совершенно, и никаких существенных результатов, но уж такая тусовка. Они там все себя убеждали, что вот это результат и вот это лучше гораздо стало. А еще вот эти процедуры пройдем, вот в тот центр съездим, соберем деньги вот на такое лечение, так тогда и вообще… Я тоже пыталась так себя настроить, но, скажу честно, у меня и тогда получалось плохо, я логик все-таки, Политех закончила.

А потом муж мне сказал: давай я тебе поклянусь самой страшной клятвой или у нотариуса обязательство заверим, что я тебя и их никогда, в любом случае не оставлю, но давай еще одного ребенка родим. Это же у сына, мы проверяли, не генетическое. Просто случайность. Значит, другой ребенок может родиться здоровым.

Я подумала и согласилась. Потому что от мысли, что теперь я всегда буду жить вот так и вот для этого, мне просто каждый день хотелось повеситься. И у нас родилась Ляля — здоровая и веселая.

Муж был счастлив. Я в общем-то тоже, хотя и тяжело это было чудовищно. Младенец, сын, да еще старшая дочка как раз вразнос пошла, колледж бросила… Муж, как обещал, помогал мне всем, чем мог, но ведь надо же еще и жить нам всем (пять человек!) на что-то… Он на работе выкладывался, и я, сами понимаете, не могла его лишний раз ночью разбудить или там послать куда-нибудь. Но и сама уйти — тоже, сына же нельзя одного оставлять, да и младенца тоже не везде с собой потащишь. Одна отдушина: на форумах соответствующих почитаешь, и вот, не мне одной так тяжело, там все жалуются и одновременно друг друга поддерживают.

Потом Ляля стала подрастать, развиваться, ей надо все больше внимания, а мне — откуда ж взять? У меня у самой начались всякие хронические и острые болячки: спина, поджелудочная, сердце. А у мужа — давление. А сын-то тяжелый уже — его ворочать и таскать все время надо. К тому же он сильный стал: если не нравится чего, он сопротивляется, кричит так, что уши закладывает. А Ляля смеется и просит: мама, и меня на ручки!

Ну вот, как-то мне в детском саду воспитательница говорит: почему вы с ребенком стихи не выучили? Я же сама вам бумажку давала. Вы сказали: да, да, да. А сегодня ваша девочка пришла, ничего не знает, все дети выступают, а она одна в углу сидит и плачет. Ну нельзя же так!

Я сунула руку в карман пальто, а там действительно — лежит эта бумажка со стихами, я про нее и забыла совсем.

А потом старшая моя, Соня, забеременела от своего кавалера и решила рожать. Кавалер сказал: конечно, женимся и рожаем. Все неплохо устроилось, он симпатичный парень и неглупый, его бабушка им квартиру свою отдала. И вот ее из роддома выписывают днем, я сиделку для такого случая пригласила, накрасилась, прическу сделала (там же все родственники будут, и родной Сонин отец), и вот выхожу из парикмахерской, а сиделка мне звонит: он подавился чем-то, задыхается! — я, естественно, туда, неотложка, скорая… До вечера провозились. Вечером мне Соня звонит, плачет: мама, все, все пришли нас с дочкой встречать — моя подружка школьная, папа, из колледжа девочка, от мужа целых три бабушки, а тебе всегда, всегда было на меня наплевать!

Ну вот тут я и решилась. На следующий день вечером мужу сказала: слишком много всего в топку летит. Нерационально. Как ты думаешь? Он сказал: «Я тебя во всем поддержу. Как ты скажешь, так и сделаем». Снял, значит, с себя ответственность. Ну что ж, тут я его понимаю.

Вы сейчас будете смеяться… Ой, да что это я говорю? Ерунда какая, конечно, какой тут смех? В общем, я как раз тогда ваш рассказ прочитала, про двух женщин (мать и бабушку), которые вот такого «овоща» (правда, ходячего) 16 лет тянули, а потом у него началось половое созревание, и это стало невозможно, они его отдали в интернат, и его там в первый же день убили. И вот бабка к вам приходит и философски так спрашивает: вот скажите мне, доктор, эти шестнадцать лет, не для меня даже, а для моей дочки, что это вообще было?

— Это называется «синхронизм по Юнгу», — заметила я. Ту бабку и ее философский вопрос я помнила более чем отчетливо.

— Может, и так, — согласилась моя визави. — Но я его сдала. Три месяца у меня ушло на оформление всяких документов — и вуаля.

— Ваши ощущения?

— Как у воздушного шара, который взлетел. Я моментально пошла в тренажерный зал и похудела на 18 кг (пока я с сыном дома сидела, я все время ела — утешала себя, вы ж понимаете). Здоровье улучшилось скачком. Я вышла на работу (говорят, работу по специальности после большого перерыва найти трудно, но у меня так сверкали глаза, что меня взяли со второго собеседования). Мы с мужем посмотрели все спектакли, которые тогда шли, и наконец сводили Лялю в аквапарк — у нее была такая мечта: прокатиться с водяной горки с мамой и папой. Поехали в Испанию. Завели британскую кошку и аквариум (мой муж очень любит животных). Зимой вспомнили сами и поставили Лялю на горные лыжи. Я впервые познакомилась с внучкой.

— Но?..

— «Но» нет.

— Зачем же вы сейчас пришли ко мне? Лично познакомиться с автором той, инициационной, как вы полагаете, истории?

— Может быть, это считается «но»? — подумав, спросила женщина. — Моя старшая дочь меня осуждает. Она иногда кричит, что я сдала ее брата как ненужную вещь.

— Как вы к этому относитесь?

— Я ее понимаю. Она на гормональном всплеске, молодая кормящая мать. А так где-то лет с 17 она к брату, кажется, вообще не подходила, хотя вот с Лялей никогда не отказывалась посидеть, покормить и всякое такое. Все другие знакомые тоже разделились. Одни, которые меня считали «несчастной героиней», теперь видят, как я похорошела и пободрела, и скорее осуждают — несовпадение образов. Те, кто просто сочувствовал, те рады за меня и за себя и говорят: слава богу, ты снова с нами, нам тебя не хватало. Мама моя (она в Кирове живет со своим третьим мужем) говорит: как-то это все же не по-божески, собственного сына в богадельню сдать. Так за десять лет она к нам два раза приезжала: один раз на неделю, другой раз на три дня. Ну еще, разумеется, вся мамско-инвалидская тусовка меня не просто осуждает, а прямо гром и молния…

— Откуда же они-то узнали?

— Как откуда? Я сама честно сказала и до сих пор говорю, когда, бывает, зовут куда-то те, кто еще не в курсе: спасибо, нам не надо, мой сын в интернате, я его туда сдала. Несколько раз реакция была такая, что если бы я была верующей и верила не только в Бога, но и в бесов…

— А вы его там навещаете?

— Обязательно. Раз в две недели. Гуляем с ним, моем, массаж ему и заодно еще двум детям, которые с ним в палате (я думаю, что я за десять лет стала настоящим специалистом и им это полезно). Раздаем деньги, конфеты и прочее тем, кто там ухаживает. С тремя волонтерами познакомились — такие милые ребята, одна девушка иногда мне звонит, рассказывает…

— Сын вас не узнает?

— На вид — нет. Хотя мне специалисты говорили, что мы не всегда понимаем, что там у них в мозгах происходит.

— Вас все устраивает?

— Абсолютно. Но вот пока рассказывала, поняла, зачем пришла. Та, которой я еще недавно была, кажется, она ни в чем себя не убеждала — просто плыла по течению и реагировала на поступающие раздражители. Но вот те, которые меня сейчас осуждают, они прямо вот четко решили и сказали: сдавать сына-«овоща» в интернат неправильно! Тот, кто это сделал, — редиска, нехороший человек. Мы бы так не поступили, если бы пришлось. Или вот нам уже пришлось и вот мы все мучаемся тут — и мы правильные, мы хорошие. И получается, что я теперь, чтобы защититься, должна так думать: это вы все дураки, а вот я поступила правильно, и смотрите, как мне хорошо! А я не хочу так думать и говорить. И не могу даже. Вы понимаете? Или я слишком сумбурно говорю?

— Понимаю прекрасно, — кивнула я. — Вы говорите о том, что в вашей голове, в отличие от голов ваших оппонентов, не срабатывает тезис «единственной правды». Вы не готовы защитить себя от сомнений и неоднозначности мира, обвиняя других в «неправильности» и отстаивая одну, единственно верную точку зрения.

— Да, да, да! — закивала женщина. — Я считаю, что те, кто за такими детьми сам ухаживает, — они тоже правы. Я за эти десять лет многих видела, которым именно и только так и правильно.

— Могу ли я жить дальше, не находясь постоянно в состоянии самооправдания и без ответных обвинений в адрес тех, кто считает иначе, чем я, — в этом ваш вопрос?

— Да.

— Но вы же на него уже ответили.

Женщина долго молчала.

— Пожалуй, вы правы, — наконец сказала она и поднялась с кресла.

Уже уходя, обернулась и лукаво улыбнулась мне:

— Как вы сказали, церковь-то называется?

Новая лекция Катерины Мурашовой из цикла «Планета Семья» пройдет в Российской государственной библиотеке 5 марта. Купить билет можно .

© Вера Сальницкая 03 Апр 2018, 08:36

Годовалая девочка жмется к груди няни и висит на ней, как тряпочка. Девочка худенькая, няня — большая и теплая, еще неделю назад незнакомая, а теперь совсем родная. Если бы не няня, лежать в больнице одной было бы невыносимо: жар, горькие лекарства, никого близкого рядом — как тут выздоровеешь.

«Как у вас спина выдерживает», — спрашиваю я, вспоминая, как хотелось вытащить из себя позвоночник после первого года жизни сына. «Ой, да нормально, — отмахивается няня. — Это даже хорошо, когда ребенка можно взять на ручки, и он успокаивается. Некоторые не идут на руки и плачут, и плачут».

Девять лет назад никаких нянь в детских больницах Новосибирска не было, и дети-отказники из роддомов, а также заболевшие дети, поступающие из сиротских учреждений, лежали в палатах совсем одни. Врачи должны лечить, средний медперсонал тоже занят делом, и на человеческую заботу и игру с детьми времени у них не было и нет. Детей кормили, по мере сил мыли, давали им лекарства, но утешить их, успокоить, обнять было некому.

«Все психологи об этом говорят: когда у ребенка вырабатывается гормон стресса кортизол, ему очень сложно выздороветь, он чаще заболевает еще больше»

Фонд «Солнечный город» озаботился этим первым, договорился с новосибирскими больницами и сделал там специальные палаты для сирот, чтобы они болели в более приспособленных для детей условиях, а также взял на работу нянь, которые присматривали бы за ними.

«Несколько лет назад постановление Правительства РФ № 481 решило проблему попадания детей в больницы без необходимости: в палатах сократилось количество детей, у нас сократилось количество нянь, ухаживающих за малышами, — рассказала Тайге.инфо директор фонда Марина Аксенова. — Но мы до сих пор остаемся в больницах, потому что есть еще одна важная задача. Когда малыш из Дома ребенка заболевает, у воспитателя нет возможности лечь в больницу вместе с ним, и он остается в одиночестве. Все психологи об этом говорят: когда у ребенка вырабатывается гормон стресса кортизол, ему очень сложно выздороветь, он чаще заболевает еще больше. Нахождение в больнице — стресс и для взрослого, и тем более для маленького ребёнка. Поэтому наши няни находятся в больницах как поддержка, опора для этих ребятишек. Чтобы выздороветь, нужно аккумулировать все силы своего организма, и няни помогают это сделать».

«Мы попали в палату с девочкой-отказницей, она была вся прозрачная, с безумными опрелостями»

Жанна Исакова работает больничной няней уже лет восемь. Начинала в третьей инфекционной больнице на улице Союза молодежи, теперь — в детской городской клинической больнице № 3. Сейчас в небольшом отделении для сирот на Жанну и ее напарницу приходится семь детей, но может быть и семнадцать — тогда рук, конечно, не хватает, но обычно они справляются.

«Я сама когда-то давно попала в больницу со своим ребенком, и там сироты лежали всеми забытые. Мы попали в палату с девочкой-отказницей, она была вся прозрачная, все время описанная, с безумными опрелостями. А сейчас у детишек есть предметы быта, игрушки и мы, — говорит Жанна. — Когда-то я работала воспитателем в ясельной группе детского сада, потом сменила много профессий. Однажды подруга спросила, не хочу ли я попробовать побыть няней. А у меня о детском садике остались воспоминания как о самой лучшей работе, и я согласилась. Мне очень работа нравится. Эти дети, изъятые из пьяных драк, сироты, им много в жизни досталось плохого, и дарить им позитив — это счастье».

Вокруг Жанны как волчок крутится пятилетний Костя (имена детей изменены — прим. Тайги.инфо), ставит ей уколы, надувает шарики, лопает их, ездит на машинке. Словом, Костя ведет себя так, как и должен вести себя обычный ребенок, когда не спит. Если бы не няни, Костя и его младшие соседи по блоку просто лежали бы в своих койках с высокими бортиками целями днями и смотрели в потолок или раскачивались бы в кроватках, держась за прутья. Рыдали бы от страха или скуки.

«Раньше дети были забыты по палатам. С ними была только младшая медсестра, а ее функции — накормить, помыть, в общем, минимальный уход, ей не до игр и ласки, — объясняет Жанна, одной рукой надувая шарик Косте, а другой прижимая к себе восьмимесячного Сашу, у которого режутся зубы, и поэтому он не слазит с рук. — Если ребеночек в печали поступил, он будет плакать круглосуточно. А мы с ним поиграли, поговорили, дали игрушечку, приласкали, — и вот он уже в меньшем стрессе, и перемена в его жизни не настолько резкая».

«Если ребеночек в печали поступил, он будет плакать круглосуточно»

Иногда няни приглядывают за детьми, мамы которых вынуждены уйти из больницы по делам — на родительских и «ничейных» няни не делят. Впрочем, «ничейные» — тоже далеко не всегда круглые сироты: у многих есть родители, просто масштабы социального сиротства в России ужасны, а причины разнообразны. Например, Сашу забрала из семьи полиция, приехавшая на вызов о пьяной драке и обнаружившая ползающего по полу холодного и голодного ребенка. Теперь маме придется побегать за справками, чтобы забрать Сашу домой, если она, конечно, захочет.

О непутевых родителях и своем отношении к ним Жанна говорит сдержанно: «Что мы о них думаем, это отдельная тема. Конечно, есть разные ситуации, и некоторые вынуждены оставить детей одних, а потом звонят каждый час и забирают сразу, как ребенок более или менее выздоравливает. Сейчас у нас тут есть девочка, ей девять месяцев и она одна — мама не смогла с ней лечь, потому что у нее еще дети. Или однажды к нам попал мальчик Леша, такой позитивный, классный… Он был семейный, но родители его из больницы просто не забрали».

Самой страшной историей она считает случай с девочкой Аней, которая выпала из окна шестого этажа по недосмотру, ее парализовало, и родители написали отказ. Жанна ухаживала за Аней в больнице, а через несколько лет увидела уже прошедшую реабилитацию девочку в базе на усыновление — у нее на фото были «очень взрослые глаза».

За 2017 год через руки больничных нянь в Новосибирске прошло 807 детей. Чтобы няни не выгорали и отдыхали, «Солнечный город» проводит с ними психологические тренинги. Например, няням рассказывали, как заботиться о детях с уважением и не расценивать их лишь как объекты для приложения своей заботы. «Обычно ровно относишься к ребятишкам, но бывает такие дети, что просто чума, привязываешься к ним, — признается Жанна, но добавляет, что чувствует себя в качестве няни прекрасно. — Это лучшая работа на свете».

11 апреля детский благотворительный фонд «Солнечный город» при поддержке коммуникационного агентства АГТ-Сибирь и фондов-партнеров в третий раз проводит благотворительную акцию «День заботы за день работы». Суть акции в том, что ее участники один день в году жертвуют стоимость нескольких своих рабочих часов на заботу о малышах из детских домов. В этом году — на оплату нянь для сирот в больницах.

Час работы няни стоит всего 140 рублей. В 2018 году, в честь своего трехлетия, акция выходит за пределы Новосибирска. В этом году организаторы планируют собрать достаточно денег, чтобы оплатить работу нянь еще и в Барнауле, Екатеринбурга, Красноярске, Калининграде, Нижнем Новгороде, Оренбурге, Томске и Уфе. 8 165 000 рублей достаточно, чтобы целый год в больницах этих регионов не было ни одного одинокого ребенка-пациента.

11 апреля на сайте деньзаботы.рф будет работать специальный калькулятор, на котором можно посчитать стоимость своего рабочего часа, определить, сколько часов вы готовы пожертвовать, и перевести соответствующую сумму. Пожертвование можно сделать и через специальное приложение вКонтакте. Ссылка на него будет опубликована в группе фонда «Солнечный город».

«Мы хотим собрать большую сумму, но это не значит, что ждем больших пожертвований от каждого, — заявила директор «Солнечного города» Марина Аксенова. — Сила акции в массовости: даже из из маленьких переводов собирается большая сумма, которая позволяет решить серьезную проблему».

Читайте также, как в Новосибирске меняют жизнь детей с ментальными особенностями: «Надо искать в них душу»

Текст: Маргарита Логинова
Фото: Вера Сальницкая

«Ева жива. Значит, врач меня обманула?»

— В 22 года я забеременела. Семья мужа жила в поселке, где легче было трудоустроиться, — пишет молодая женщина. — Мы радовались, ждали ребенка. На последнем УЗИ узнали, что будет девочка. Посовещавшись, решили назвать ее Евой. Меня направили рожать в областной роддом, мотивируя это тем, что у плода возможны патологии, и там смогут оказать квалифицированную помощь. Я слегка насторожилась, но не возражала. Тем более, что госпитализацию назначили планово…

Схватки начались поздней ночью и длились до самого утра… Почему-то ребенка не показали и не дали подержать, а сразу унесли. Мне сказали ждать врача.

Утро. Ко мне в палату зашла врач и пригласила на разговор. В ее кабинете я увидела, что там уже сидят мои муж и свекровь. Первое, что услышала:

«Мамочка, ваша дочка не жизнеспособна. Вам придется ее оставить». После этого я как будто впала в кому.

Врач сухо зачитала диагнозы, объяснила мужу, что наша дочка всю свою недолгую жизнь будет находиться в палате интенсивной терапии, куда родителей не пускают. Но если ребенок родительский, то нужды лягут на мать и отца. Специальное питание и дорогостоящие препараты будут обходиться примерно в 70 000 рублей ежемесячно.

По сути малышка будет лежать одна, а мы будем только платить. Но если мы подпишем отказ, то все расходы возьмет на себя государство. У нас не было и трети от названной суммы. И если на первый месяц лечения мы могли назанимать денег у односельчан, то что делать потом? И как раздать скопившиеся долги?

Врач подала нам идею отказа как единственный выход из ситуации. Меня тогда никто не спрашивал, смогу ли я воспитывать этого ребенка и готова ли его лечить.

Вечером того же дня мне показали дочь, она лежала в каком-то прозрачном пенале съеженная, красно-фиолетовая. В палату, где стоят эти инкубаторы, мне войти не разрешили — смотрела через стекло. Врач стояла рядом и в ухо говорила мне, что девочка не проживет и двух месяцев, что таких детей вообще нельзя забирать из медицинского учреждения, и если я ее сейчас хотя бы вытащу из инкубатора, то подпишу ей смертный приговор. А еще сказала, что мои родственники уже подписали отказ…

Тогда я понятия не имела, что есть фонды, волонтеры. Просто написала отказ и пыталась дальше с этим жить. На каком-то подсознательном уровне муж считал меня бракованной. Свекровь и родители пытались жить так, будто ничего не было. Но я так не могла. Не могла спать с мужем, видеть мам с колясками на улице, не могла даже смотреть рекламу, в которой показывали маленьких детей. Боялась забеременеть и снова попасть в этот ад…

Муж не выдержал и сам подал на развод. Я вернулась к родителям…

Еще один год прошел, и я почти свыклась с мыслью о смерти Евы. На новогодних каникулах мы решили собраться с бывшими одноклассниками. На встрече увидела свою подругу. Оказалось, она работает в Доме ребенка, в том самом областном центре, где родилась Ева. Я решила, что это мой единственный шанс узнать, умерла ли моя дочка в больнице или все же попала в дом ребенка.

Выяснилось, что Еву взяла приемная семья, и произошло это практически сразу после того, как она попала в стены ДР. Ева жива. Значит, врач меня обманула? Или случилось чудо и болезнь отступила сама собой?

Второй раз я испытала шок, когда узнала, что приемная мама возила Еву на лечение в какой-то крупный медцентр. Девочка развивается так же, как и обычные дети, ходит в ясли и считает приемную маму родной. Проблемы со здоровьем у нее конечно есть, но это совсем не то, к чему меня готовили в роддоме.

… И теперь я сама думаю о том, чтобы усыновить ребенка.

«Рекомендации — не закон»

Эта история произошла в 2014 году, когда Минздрав России разослал по регионам методические рекомендации о профилактике отказов от новорожденных, согласно которым роддома должны вести «работу по сохранению ребенка в семье», а специалисты за срок от 3 до 30 дней – убеждать женщину оставить малыша дома.

В случаях, касающихся детей с врожденными нарушениями здоровья, мамам полагается реабилитационное сопровождение на срок от месяца до года.

В бумагах министерства все предусмотрено. Что мать, попавшая в беду, находится в состоянии шока и не способна полностью отвечать за свои намерения, и потому нуждается в информационной поддержке, то есть в исчерпывающих сведениях о психологических, социально-экономических, медицинских и правовых услугах. Что неонатолог, акушерка или любой другой специалист, выбранный главврачом роддома, обязан корректно и доходчиво описать ей перспективы, не пугая и не «агитируя».

«К сожалению, медики не всегда осторожны и гуманны. Рекомендации Минздрава — не закон, потому не воспринимаются как беспрекословное руководство к действию. Учреждения, как полагается, не готовят специалистов к работе с семьями, — замечает московский врач-педиатр Ася Селезнева.

– И что получается? Врачи видят маму, семью. Понимают, что ждет ребенка с врожденной патологией, когда не известно, смогут ли родители обеспечить ему необходимые условия или нет, и берут на себя больше, чем положено. Да, врач должен описать проблему, но корректно, аккуратно, с учетом послеродового стресса у мам. Людям важно знать, что им предстоит, что их не бросят, и к кому надо обращаться за помощью».

Родителям нужны навигаторы по нозологиям

Наталья Зоткина, глава Фонда помощи недоношенным детям «Право на чудо». Фото с сайта asi.org.ru

Руководители российских благотворительных фондов вспомнили похожие драмы 2-3-летней давности и по нашей просьбе вместе с психологами составили нечто вроде памятки для будущих мам.

«Мне тоже пришлось слышать много диагнозов, связанных с ранним рождением моей дочки. И не всегда утешительных, — говорит глава Фонда помощи недоношенным детям «Право на чудо» Наталья Зоткина. – Представьте… Молодая мама. Ничего еще не знает. Рожает впервые. Ее в остром состоянии привезли в медучреждение. Все чужое, страшно. И тут на нее обрушивается черный поток: ребенок нежизнеспособный, обречен, оставьте, государство лучше позаботиться… Любая растеряется.

Почему мы сейчас и настаиваем, чтобы с самого начала женщин могли консультировать и врачи, и сотрудники фондов.

Чтобы им рисовали не только страшные картинки, но и предлагали альтернативу: ребенка можно лечить, есть специальные клиники, есть новые технологии, государство оказывает поддержку.

Наш фонд, например, открыл горячую линию для таких случаев (тел: 8 800 555 29 24). Можно позвонить и услышать, что ты не одна наедине со своими проблемами».

Юлия Зимова, первый заместитель председателя комиссии Общественной палаты РФ по поддержке семьи. Фото с сайта союзженскихсил.рф

«Обычно к отказам от ребенка склоняют не врачи, а средний и младший персонал: медсестры, санитарки, — продолжает тему первый заместитель председателя комиссии Общественной палаты РФ по поддержке семьи, материнства и детства Юлия Зимова. — Еще нам нужно и важно ввести раннее сопровождение, как например, у организации для детей с синдромом Дауна. На начальном этапе – сразу после родов — появляется специалист, разъясняющий, какой это ребенок, с какими особенностями, как с ними жить, для того, чтобы сохранить малыша в семье.

Таким специалистом может быть и врач, и сотрудник фонда. Важно делать навигаторы по различным нозологиям, чтобы человек не оказывался в изоляции. Минздрав сейчас, наверное, считает, что навигатором является врач, но у врача мало времени и не всегда хватает информации о новых формах лечения, клиниках, методиках. Ему нужна помощь».

Советы – дело психологов, а не врачей

Александра Марова, президент Ассоциации организаций, работающих в сфере профилактики отказов от новорожденных. Фото с сайта fondpcc.ru

«В методических рекомендациях министра здравоохранения РФ Татьяны Яковлевой от 2014 года «Профилактика отказов от новорожденных в родильных домах», разосланных во все регионы, во все медицинские организации, как раз описывается, что надо делать в ситуациях, когда возможен риск отказа от ребенка. Кого надо подключать, как выстроить работу с мамой, — говорит директор Фонда профилактики социального сиротства, президент Ассоциации организаций, работающих в сфере профилактики отказов от новорожденных Александра Марова. – Тот случай, что вы привели, показывает, что медики живут по старинке.

Профилактика отказа от новорожденных – одно из направлений нашей работы, мы как раз обучаем врачей, родителей, психологов, социальных работников.

У нас львиная доля работы уходит на то, чтобы перевернуть сознание людей, внушить им: место ребенка – в семье, каким бы он не был, что бы с ним не происходило.

Решения должны принимать не врачи, не окружение и родные, а сами матери.

Выслушав несколько точек зрения, получив консультации и не однобоко: вот вам будет плохо и просвета не ждите. Есть же другая сторона медали.

Жаль, что не нашлось специалистов, которые бы рассказали маме: вы не одна такая, есть сообщества таких родителей, возможна такая-то помощь. Знай она об этом, может, приняла бы другое решение.

Надо формировать профессиональную позицию у медиков о том, почему лучше в родной семье, и действовать только в рамках своего функционала, не лезть со своими оценками на поле специалистов по социальной работе и психологов, которые при диагностике будут опираться не на личные представления, а на профессиональные инструменты.

О том, что «всю свою недолгую жизнь ребенок будет находиться в палате интенсивной терапии, куда родителей не пускают, а нужды лягут на мать и отца, не на государство»… Если необходимые для ухода и лечения средства входят в систему ОМС, то они возмещаются. Но это самые простые варианты лечения и лекарств. Если процедура какая-то особенная, то только за свои деньги.

У нас была ситуация, когда у мамы родились двойняшки, и обе с патологией. Одного малыша она разместила в учреждение (формально это не отказ, а размещение ребенка в связи с трудной ситуацией матери, то есть ребенок родительский остается), она его постоянно навещала и ездила к нему, но содержало его и, правда, государство. А второй малыш был полностью на ней, за исключением денег, которые она получала по инвалидности ребенка. Плюс ОМС.

Бедная студентка без мужа и своего жилья. Вот такой я была в 1974 году, когда узнала о том, что жду ребенка. Возвращаться в деревню и рожать там, я не могла. Меня бы отец выгнал тряпками из дома.

Оставалось только идти на аборт или рожать. Но с абортом я опоздала, слишком поздно поняла, что ношу под сердцем человека. Оставалось только рожать. Но куда потом? Как жить дальше? Я очень мучилась и понимала, что оказалась в западне.

А потом услышала историю от подруги, чьи родственники удочерили девочку и сейчас счастливы. Тогда я даже не подумала, что могу родить и оставить ребенка на усыновление. И мне как-то стало легче от этой мысли. Всю оставшуюся беременность я знала, что ношу ребенка для кого-то другого, поэтому настраивала себя всячески, не называла его никак, не придумывала дальнейшую жизнь.

Роды прошли в срок и закончились благополучно. Врачи даже не удивились, когда испуганная 19-летняя девочка сказала, что хочет написать отказ от ребенка. Как будто они именно этого и ждали. И я вышла из роддома одна.

Дальнейшая моя жизнь напоминала съемки в кино. Я познакомилась с очень хорошим мужчиной, который приехал к нам в город на завод с проверкой и предложил мне уехать с ним в столицу. У меня появились дорогие вещи, поездки, я жила как царица.

Потом я узнала, что у него не может быть детей, и я свыклась с мыслью, что мы так и проживем всю жизнь одни. И вот, муж умер недавно, я осталась одна, здоровье уже подводит. И я понимаю, что некому мне оставить все то, что у меня есть.

Сейчас моему сыну уже 42 года. Наверное, он уже готовится стать дедом, а я уже давно бабушка. Я каждую ночь засыпаю с этими мыслями и хочу его найти. Понимаю, что он может отказаться от общения со мной, но мне так хочется увидеть его. Мою кровиночку.

Я очень надеюсь, что его быстро усыновила другая семья, и он всю жизнь прожил в любви и заботе. Только это и поддерживает меня. Я написала письма в свой город с запросами, обратилась в архив того детского дома, но никаких зацепок пока нет.

Не знаю, успею ли найти его.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: Муж показал 3-летнему ребенку, как режут корову

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *